?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry



О ГОРЛИМЕ ЗЛОСЧАСТНОМ

Горлим Злосчастный, чьим отцом
был Ангрим, стал в отряде том
неистовее остальных
и всех отчаянней. До злых
времен, что памятны досель,
взял Горлим в жёны Эйлинель,
ей, деве светлой, дал обет,
любил и был любим в ответ.
Пришла война; навстречу ей
ушёл он, чтоб в один из дней
увидеть, возвратясь с войны:
дом пуст, угодья сожжены
и крыши рухнувший навес
распахнут в облетевший лес.
А Эйлинели светлой нет,
нет никого, кто б дал ответ:
в неволе, смерти ль предана.
И тёмной горечи полна
была душа его с тех пор,
сомненье жгло, бессонный взор
так часто устремляя в ночь,
он, силясь муку превозмочь,
шептал, что Эйлинель могла
бежать до появленья зла;
она жива, надежда есть,
она убитым может счесть
его, вернувшись. И во тьму
он тайно к дому своему
вновь шел один, рискуя всем.
Но тёмен, холоден и нем
был дом, лишь горе воскрешал,
и Горлим там напрасно ждал.

Напрасно иль ещё страшней —
неверен кров ночных теней,
и много стерегущих глаз
служило Морготу. Не раз
был Горлим выслежен в пути,
и донесли о нем. Пойти
рискнул он вновь глухой тропой,
и вечер осени сырой
хлестал дождем, и ветер выл.
Но что это? В окошке плыл,
ненастную тревожа тьму,
неровный свет. Спеша к нему,
сквозь страх нахлынувший влеком
надеждою, в окне родном
увидел Горлим милый лик.
То Эйлинель! Ее он вмиг
узнал, хоть дни нужды и бед
оставили жестокий след
во взоре, гаснущем от слез,
и в прядях спутанных волос.
В одеждах порванных, бледна,
“О Горлим! — плакала она. —
Меня оставить ты не мог.
Так значит, беспощаден рок,
и ты убит! и я одна.
Душа, как камень, холодна!”

Но лишь он вскрикнул — свет исчез
и волчий вой наполнил лес
сквозь ветра вой, и плечи вдруг
сдавила тяжесть адских рук.
Был беспощадно связан он
и к Саурону приведён.
Военачальник тех когорт,
теней и волколаков лорд,
безжалостен и низок так,
как ни один доселе враг,
он встарь колени преклонял
пред троном Моргота. Где встал
твердынею из бурных вод
скалистый остров Гаурхот,
он обитал. Но той порой
вел Саурон военный строй
по воле Моргота, стремясь
найти, где мог укрыться князь
мятежный, Барахир. В ночи
в свой лагерь жертву палачи
приволокли. В ремнях тугих,
с петлёй на шее, пленник их
жестокой пытке предан был,
чтоб он о гордости забыл,
чтобы склонился пред виной
и боль прервал любой ценой.
Но не желал он губ разжать,
где верность лорду, как печать
ненарушимая, легла;
допрос прервали, пала мгла,
над Горлимом, скрывая свет,
склонился темный силуэт
и тихо говорил ему
об Эйлинели. «Почему
ты слепо к гибели готов,
когда ценой немногих слов
дом без войны, мир без цепей
ты властен дать себе и ей,
друг Короля, а не вассал?
Ужель ты большего искал?»
И Горлим, от таких речей
и долгой боли всё сильней
слабея, к пленнице-жене
(кого он в той же западне,
во власти Саурона, мнил)
в тоске стремясь – сомненье длил,
позволил крепнуть мысли той
и дрогнул в стойкости немой.
Когда за ним пришли, и звал
он этот миг, и отвергал.
Один, под рев со всех сторон,
у кресла каменного он
застыл; там Саурон сидел.
И Горлим с трепетом глядел
в лицо, чьи гибельны черты.
Тот бросил: “Ближе! Это ты,
отродье смертное, со мной
смел торговаться? Ну, какой
ждёшь платы? Молви напрямик!”
Тут Горлим головой поник;
за тихим словом слово он
ронял, отчаяньем сражён;
молил, чтоб не остался твёрд
лишённый милосердья лорд,
чтобы могли и Эйлинель,
и сам он, Горлим, из земель
уйти враждебных; жить, деля
мир и безвестность; Короля
отныне не гневить войной
и не желать судьбы иной.

С усмешкой Саурон тогда
сказал: “Под стать рабу и мзда!
Пред величайшей из измен
немного просишь ты взамен!
Я за нее воздам, поверь!
Ты начал ― отвечай теперь.
Не медли и не вздумай лгать!
Я жду!” И, содрогнувшись, вспять
вернуться Горлим был бы рад,
но тёмный Саурона взгляд
сдержал его; не смея лгать
пред ним, он начал отвечать,
чтоб, оступившись раз, пойти
по безнадёжному пути:
всё должен был сказать, что мог,
предать и лорда, и свой долг,
и тайный лагерь среди скал,
и замолчал, и наземь пал.

И резкий смех услышал он.
“Отродье! ― бросил Саурон. ―
Червь пресмыкающийся! встань!
Прими заслуженную дань!
Глупец! Ты видел тень, фантом,
бесплотный дух в окне пустом,
мной сотворённый, свитый мной
чтоб разум, от любви больной,
смутить. Холодными жених
счёл бы объятья дев моих!
От видел Эйлинель! смешно.
Да Эйлинель мертва давно,
мертва, добыча темноты,
червей ничтожнее, чем ты.
Но ты о милости молил,
и я исполню, что сулил:
ты скоро встретишь Эйлинель,
её холодную постель
разделишь, чтобы в тёмном сне
вовек не слышать о войне
иль мужестве. Вот твой удел.
Прими ― ты этого хотел!”

И Горлима немедля прочь
уволокли, и в ту же ночь
убив жестоко, в ров сырой
швырнули труп под волчий вой,
где стыл и Эйлинели прах.
Она в пылающих лесах
давно погибла от мечей
её настигших палачей.
Так Горлим принял злую смерть,
чтоб гаснущей душой успеть
проклясть себя, и Барахир
был схвачен; так истаял мир,
что осенял немой простор
от Аэлуина до гор,
свет благодати вне времён
в ничто изменой обращён,
открыты для войны и ран
глухие тропы, тайный стан.
OF GORLIM UNHAPPY.          
                                         
 Gorlim Unhappy, Angrim's son,            
 as the tale tells, of these was one   
 most fierce and hopeless. He to wife,    
 while fair was the fortune of his life,  
 took the white maiden Eilinel:           
 dear love they had ere evil fell.        
 To war he rode; from war returned     
 to find his fields and homestead burned, 
 his house forsaken roofless stood,       
 empty amid the leafless wood;            
 and Eilinel, white Eilinel,              
 was taken whither none could tell,   
 to death or thraldom far away.           
 Black was the shadow of that day         
 for ever on his heart, and doubt         
 still gnawed him as he went about        
 in wilderness wandring, or at night   
 oft sleepless, thinking that she might   
 ere evil came have timely fled           
 into the woods: she was not dead,        
 she lived, she would return again        
 to seek him, and would deem him slain.
 Therefore at whiles he left the lair,    
 and secretly, alone, would peril dare,  
 and come to his old house at night,     
 broken and cold, without fire or light, 
 and naught but grief renewed would gain,
 watching and waiting there in vain.     
                     




 In vain, or worse - for many spies      
 had Morgoth, many lurking eyes          
 well used to pierce the deepest dark;   
 and Gorlim's coming they would mark  
 and would report. There came a day      
 when once more Gorlim crept that way,   
 down the deserted weedy lane            
 at dusk of autumn sad with rain         
 and cold wind whining. Lo! a light   
 at window fluttering in the night       
 amazed he saw; and drawing near,        
 between faint hope and sudden fear,     
 he looked within. 'Twas Eilinel!        
 Though changed she was, he knew her well.
 With grief and hunger she was worn,     
 her tresses tangled, raiment torn;       
 her gentle eyes with tears were dim,    
 as soft she wept: 'Gorlim, Gorlim!      
 Thou canst not have forsaken me.     
 Then slain, alas! thou slain must be!   
 And I must linger cold, alone,          
 and loveless as a barren stone! '       
                      



            
 One cry he gave - and then the light  
 blew out, and in the wind of night   
 wolves howled; and on his shoulder fell 
 suddenly the griping hands of hell.     
 There Morgoth's servants fast him caught
 and he was cruelly bound, and brought   
 to Sauron captain of the host,       
 the lord of werewolf and of ghost,      
 most foul and fell of all who knelt     
 at Morgoth's throne. In might he dwelt  
 on Gaurhoth Isle; but now had ridden    
 with strength abroad, by Morgoth bidden
 to find the rebel Barahir.              
 He sat in dark encampment near,         
 and thither his butchers dragged their prey. 
 There now in anguish Gorlim lay:             
 with bond on neck, on hand and foot,      
 to bitter torment he was put,                
 to break his will and him constrain          
 to buy with treason end of pain.             
 But naught to them would he reveal                  of Barahir, nor break the seal            
 of faith that on his tongue was laid;        
 until at last a pause was made,              
 and one came softly to his stake,            
 a darkling form that stooped, and spake      
 to him of Eilinel his wife.               
 'Wouldst thou,' he said, 'forsake thy life,
 who with few words might win release                for her, and thee, and go in peace,          
 and dwell together far from war,             
 friends of the King? What wouldst thou more?'
 And Gorlim, now long worn with pain,         
 yearning to see his wife again               
(whom well he weened was also caught         
 in Sauron's net), allowed the thought        
 to grow, and faltered in his troth.       
 Then straight, half willing and half loath,  
 they brought him to the seat of stone        
 where Sauron sat. He stood alone                    before that dark and dreadful face,          
 and Sauron said: 'Come, mortal base!      
 What do I hear? That thou wouldst dare       
 to barter with me? Well, speak fair!         
 What is thy price?' And Gorlim low          
 bowed down his head, and with great woe,     
 word on slow word, at last implored       
 that merciless and faithless lord            
 that he might free depart, and might         
 again find Eilinel the White,                
 and dwell with her, and cease from war              against the King. He craved no more.      



















 Then Sauron smiled, and said: 'Thou thrall!  
 The price thou askest is but small           
 for treachery and shame so great!            
 I grant it surely! Well, I wait:                  
 Come! Speak now swiftly and speak true!'       
 Then Gorlim wavered, and he drew                  
 half back; but Sauron's daunting eye              
 there held him, and he dared not lie:             
 as he began, so must he wend                      
 from first false step to faithless end:       
 he all must answer as he could,                   
 betray his lord and brotherhood,                  
 and cease, and fall upon his face.                





       
 Then Sauron laughed aloud. 'Thou base,            
 thou cringing worm! Stand up,                 
 and hear me! And now drink the cup                
 that I have sweetly blent for thee!               
 Thou fool: a phantom thou didst see               
 that I, I Sauron, made to snare                   
 thy lovesick wits. Naught else was there.     
 Cold 'tis with Sauron's wraiths to wed!           
 Thy Eilinel! She is long since dead,              
 dead, food of worms less low than thou.           
 And yet thy boon I grant thee now:                
 to Eilinel thou soon shalt go,                
 and lie in her bed, no more to know               
 of war - or manhood. Have thy pay! '              









 And Gorlim then they dragged away,                
 and cruelly slew him; and at last                 
 in the dank mould his body cast,              
 where Eilinel long since had laid                 
 in the burned woods by butchers slain.            
 Thus Gorlim died an evil death,                   
 and cursed himself with dying breath,             
 and Barahir at last was caught                
 in Morgoth's snare; for set.at naught             
 by treason was the ancient grace                  
 that guarded long that lonely place,              
 Tarn Aeluin: now all laid bare                    
 were secret paths and hidden lair.




Tags: